FAKE BODY!!! Снег в том году выдался липучий и злой. «Уазик» на последнем дыхании выполз на сопку, заглох и больше не заводился. Серёга, чертыхаясь, вылез из кабины, хлопнул дверцей и сплюнул вязкую жижу. — Приехали, командир, — сказал он, обращаясь к низкому, пронзительно-синему небу. В ответ тишина. Только глухо стучало сердце да гудел в ушах отбойник многодневного пути. Из прорванного бака тонкой чёрной струйкой вытекала солярка, смешиваясь со снегом в маслянистую кашу. Серёга обошёл машину, заглянул в кузов. Там, укрытый брезентом, словно огромная, уснувшая птица, лежал Сокол. Настоящий кречет, взятый птенцом ещё на Камчатке, выходивший после прошлогоднего перелома крыла. Сокол не бился, не тревожился. Только жёлтые глаза поверх потрёпанного кожаного клобучка цепко держали фигуру хозяина. — Допрыгались, брат, — Серёга присел на подножку. — Привал обещает быть долгим. До базы оставалось километров восемьдесят. По тайге. Ночью. Без связи. Глупо — застрять в трёх шагах от дома. Но таков был закон зимника: либо ты проходишь, либо ты остаёшься. Серёга достал последние две банки тушёнки, маленький котелок и спички в сухой наволочке. Развёл костёр прямо под капотом, благо ветра почти не было. Съел сам, разогрел на ложке мясо для Сокола. Птица брала еду спокойно, важно, словно понимала: паника — главный враг. Ночью поднялся ветер, и Серёга понял — если не идти, замёрзнут оба. Он снял рукавицу, протянул руку. Сокол привычно переступил, тяжело взмахнул здоровым крылом и сел на широкий лучок кожаной перчатки. — Пойдём, летун, — сказал Серёга. — Пешочком. Не впервой. Шли по компасу. Хуже всего были овраги, где снег надуло по грудь. Серёга проваливался, карабкался, поддерживая свободной рукой птицу, чтобы не слетела. Пару раз Сокол срывал клобучок, и тогда в темноте вспыхивал холодный, древний ужас его зрачков. Но он не взлетал. Он знал, что без Серёги пропадёт — с больным крылом, в чужой земле. Всю дорогу Серёга говорил. Рассказывал про дочку, которую не видел три месяца, про баню, которую затопит завтра к вечеру, про ту дурацкую «Ниву», что они всё никак не допилят в гараже. Сокол молчал, но его когти то сжимались, то разжимались в такт шагам, будто отсчитывая километры. Под утро, когда уже кончились и табак, и проклятия, и силы, Серёга увидел дымок. Тонкий, дрожащий, белый на белом. Кордон лесника. Старый Степаныч, глухой как пень, но свой. Серёга прошагал ещё метров двести, толкнул дверь и, не сказав ни слова, рухнул на лавку. Сокол спорхнул с перчатки, устроился на высокой спинке кровати, под самым потолком — там было тепло от печки. Степаныч, даже не удивившись, сунул в печь охапку сушняка, повесил чайник. — С возвращением, Сёрок, — хрипло сказал он. — А где машина? — Там осталась, — прошептал Серёга, закрывая глаза. — Встретимся. Он уже засыпал, когда почувствовал на плече мягкий, почти невесомый шаг. Сокол спустился, накрыл крылом, как одеялом, и тихо защёлкал клювом — по-своему, по-птичьи, но Серёга понял: «Спасибо, что вывел». За окном занимался белый, зимний, прощальный рассвет. И обоим — человеку и птице — казалось, что именно в эту минуту они вернулись туда, где их любили и ждали. Даже если дома была только эта изба посреди небытия# @влад @Sergo_vertikal69 #соколвтиктоке #такиевотделаребятки - @loli___hanter